Это бета-версия нового сайта Нового Времени. Присылайте свои замечания по адресу newsite@nv.ua

Правила жизни 40-летних. Блог американской писательницы

18 мая, 20:37 4690
Цей матеріал також доступний українською

Памела Друкерман, автор книги "Французские дети не плюются едой". Фото: pameladruckerman.com

Американская писательница Памела Друкерман в колонке для The New York Times рассказывает, как из мадемуазель превратилась в мадам и что после этого изменилось

Если хотите знать, сколько вам лет, просто зайдите в кафе во Франции. Это как публичный референдум по установлению возраста согласно вашей внешности.

Когда я переехала в Париж в свои 30, официанты называли меня “мадемуазель”. “Bonjour, мадмуазель”, – как только я входила в кафе, “Voilà, мадемуазель”, – когда они приносили кофе.

Но почти одновременно с тем, как мне стукнуло 40, все изменилось. Будто под влиянием невидимого переключателя, все официанты стали называть меня “мадам”. Сначала это “мадам” было робким и осторожными. Но вскоре стало сыпаться на меня словно град: “Bonjour, мадам”, “Merci, мадам” – когда я оплачиваю свой счет, “Au revoir, мадам” –   когда я ухожу. Иногда несколько официантов кричат об этом сразу.

С одной стороны, я заинтригована этим переходом. Собираются ли эти официанты после работы на просмотр слайд-шоу, чтобы решить, каких клиенток стоит принижать завтра? (Раздражает, но мужчины навсегда “мсье”).

Хуже всего то, что они стараются быть вежливыми. Они считают, что я достаточно стара для того, чтобы этот титул меня не ранил.

Я поняла, что меня будто отодвигают на второй план, когда проходила мимо попрошайки.

“Bonjour, мадемуазель”, –  обращается она к молодой девушке в мини-юбке в нескольких шагах впереди меня. А когда я поравнялась с ней: “Bonjour, мадам”.

Это произошло слишком быстро, чтобы я успела осознать. У меня все еще есть одежда, которую я носила, будучи “мадемуазель”. В моей кладовой еще есть еда эры “мадемуазель”.  Но мир продолжает говорить мне, что это пройденный этап. Изучая  моя лицо в хорошо освещенном лифте, моя дочь описывает это прямо: “Мамочка, ты точно не старая. Но ты определенно не молодая”.

Что это за возраст такой “определенно не молодой”? Я слышала, как двадцатилетние описывают сорокалетних как древнее поколение. Но для людей постарше, сорокалетие – это десятилетие, в которое им больше всего хотелось бы вернуться. “Как я мог подумать о себе как о старике в 40 лет?” – спрашивает Стэнли Брандес, антрополог, который в 1985 году написал книгу о том, что ему исполнилось 40 лет. “Я как бы оглядываюсь назад и думаю: “Боже, как мне повезло. Это начало жизни, а не начало конца”.

Сорок – даже технически не средний возраст. Кто-то, кому сейчас 40 лет, имеет 50-процентный шанс жить до 95 лет, говорит экономист Эндрю Скотт, соавтор “100-летней жизни”.

Но число 40 все еще имеет символический резонанс. Иисус постился 40 дней. Мухаммаду было 40 лет, когда ему явился архангел Гавриил. Израильтяне бродили по пустыне в течение 40 лет. Господин Брандес пишет, что на некоторых языках 40 означает “много”.

Что касается возраста: сорок – ключевой период. “Сорок – возраст, когда ты становишься тем, кто ты есть”, – говорит мне семидесятилетний британский автор. И зловеще добавляет: “И если к своим сорока годам вы не знаете, кто вы, то знать уже никогда не будете”.

Я начинаю замечать, что как мадам, хоть и новоиспеченная, я подчиняюсь новым правилам. Когда я пытаюсь действовать по-настоящему наивно, люди не очарованы – они сбиты с толку. Беспокойство больше мне не к лицу. По умолчанию, я должна ждать в правильной линии в аэропорту и ​​вовремя появляться на встречах.

И все же исследования мозга показывают, что когда вам сорок, некоторые из этих задач сложнее: в среднем, мы легче отвлекаемся, чем молодые люди, осваиваем информацию медленнее, и хуже запоминаем конкретные факты. Вы знаете, что вам за сорок лет, когда вы потратили 48 часов, пытаясь вспомнить вот то слово… И это слово было “геморрой”.

Но есть и другие стороны. Нехватку вычислительной мощности компенсирует зрелость, понимание и опыт. Лучше молодых мы понимаем сущность ситуаций, контролируем наши эмоции и разрешаем конфликты. Мы умеем управлять деньгами и объяснять, что и почему происходит. Мы более внимательны. И, что важно для нашего счастья, мы менее невротичны.

Если к своим сорока вы не знаете, кем являетесь, то не узнаете уже никогда

Современная нейронаука и психология подтверждают то, что Аристотель сказал более 2000 лет назад. Он описал людей в “расцвете сил” как, кто “слишком уверенны, чтобы быть опрометчивыми, но и не слишком робкие. Они не отвергают всех, но и не доверяют всем – они правильно судят о людях».

Согласна. [..] Мы видим скрытые затраты на вещи. Наши родители перестали пытаться изменить нас. Мы можем сказать, когда что-то смешно. Путешествие к сорока – это путь от “все меня ненавидит” до “им все равно”.

[..]Эта новая эпоха странно разбивает жизнь на вехи. Детство и юность – вы становитесь выше, переходите из класса в класс, получаете водительское удостоверение, диплом. Затем, в свои 20-30 лет, вы находите себе пару, работу и учитесь поддерживать себя. В этот период могут быть дети и свадьбы. Адреналин от всего этого несет вас вперед и убеждает, что вы строите взрослую жизнь.

В свои сорок мы все еще могли бы получить научные степени, рабочие места, дома и брак, но теперь они вызывают меньше удивления. Наставники и родители, которые радовались нашим достижениям, озабочены собственными жизнями. Если у нас есть дети, мы должны восхищаться их вехами. Журналист, которого я знаю, жаловался, что никогда больше не будет вундеркиндом. Кого-то моложе нас обоих только что назначили в Верховный суд Соединенных Штатов.

Почему возраст создает рамки? Мы по-прежнему способны к действиям, изменениям и пробежке в 10 км. Но есть новая особенность: осознание смерти – чего раньше не было. Мы осознаем ограниченность наших возможностей. Любой выбор явно исключает какой-то вариант. Бессмысленно продолжать притворяться тем, кем мы не являемся. В свои сорок лет мы уже не готовимся жить жизнь “когда-то потом”: она происходит прямо сейчас.

Хотя самая странная часть сорока – это то, что мы сейчас посещаем родительские конференции и готовим индейку на День благодарения. Есть дни, когда я думаю: “Кто-то должен действительно что-то сделать с этим”. И с тревогой понимаю, что это “кто-то” –  теперь я.

Это непростой переход. Меня всегда успокаивала мысль о том, что в мире есть взрослые, которые излечивают рак. Взрослые управляют самолетами, знают, как поместить аэрозоль в бутылки и знают, как сделать так, чтобы телевизионные сигналы магическим образом передавались. Они знают, стоит ли читать роман и какие новости стоит ставить на первую полосу. В экстренной ситуации я всегда верила, что взрослые – таинственные, способные и мудрые – явились бы спасти меня.

Я не боюсь выглядеть старше. Но что действительно пугает меня в моем сорокалетнем возрасте – это то, что взрослая теперь я. Я боюсь, что меня вытеснили за пределы моей компетенции. Кто такой “взрослый”? Действительно ли они существуют? Если да, то, что он знает? И догонит ли когда-нибудь мой внешний вид мой ум?

Полную версию колонки читайте на The New York Times

Присоединяйтесь к нашему телеграм-каналу Мнения Нового Времени

Больше блогов здесь